Илья Львович Сельвинский.

ЕВПАТОРИЙСКИЙ ПЛЯЖ. 

Женщины коричневого глянца,

Словно котики на Командорах,

Бережно детенышей пасут.

Я лежу один в спортивной яхте

Против элегантного «Дюльбера»,

Вижу осыпающиеся дюны,

Золотой песок, переходящий

К отмели в лилово-бурый занд,

А на дне у самого прилива —

Легкие песчаные полоски,

Словно нёбо.

Я лежу в дремоте.

Глауберова поверхность,

Светлая у пляжа, а вдали

Испаряющаяся, как дыханье,

Дремлет, как и я.

Чем пахнет море?

Бунин пишет где-то, что арбузом.

Да, но ведь арбузом также пахнет

И белье сырое на веревке,

Если иней прихватил его.

В чем же разница? Нет, море пахнет

Юностью! Недаром над водою,

Словно звуковая атмосфера,

Мечутся, вибрируют, взлетают

Только молодые голоса.

Кстати: стая девушек несется

С дюны к самой отмели.

Одна

Поднимает платье до корсажа,

А потом, когда, скрестивши руки,

Стала через голову тянуть,

Зацепилась за косу крючочком.

Распустивши волосы небрежно

И небрежно шпильку закусив,

Девушка завязывает в узел

Белорусое свое богатство

И в трусах и лифчике бежит

В воду. О! Я тут же крикнул:

«Сольвейг!»

Но она не слышит. А быть может,

Ей почудилось, что я зову

Не ее, конечно, а кого-то

Из бесчисленных девиц. Она

На меня и не взглянула даже.

Как это понять? Высокомерность?

Ладно! Это так ей не пройдет.

Подплыву и, шлепнув по воде,

Оболью девчонку рикошетом.

Вот она стоит среди подруг

По пояс в воде. А под водою

Ноги словно зыблются, трепещут,

Преломленные морским теченьем,

И становятся похожи на

Хвост какой-то небывалой рыбы.

Я тихонько опускаюсь в море,

Чтобы не привлечь ее вниманья,

И бесшумно под водой плыву

К ней.

Кто видел девушек сквозь призму

Голубой волны, тот видел призрак

Женственности, о какой мечтали

Самые изящные поэты.

Подплываю сзади. Как тут мелко!

Вижу собственную тень на дне,

Словно чудище какое. Вдруг,

Сам того, ей-ей, не ожидая,

Принимаю девушку на шею

И взмываю из воды на воздух.

Девушка испуганно кричит,

А подруги замерли от страха

И глядят во все глаза.

«Подруги!

Вы, конечно, поняли, что я —

Бог морской и что вот эту деву

Я сейчас же увлеку с собой,

Словно Зевс Европу».

«Что за шутки?!—

Закричала на меня Европа.—

Если вы сейчас же… Если вы…

Если вы сию минуту не…»

Тут я сделал вид, что пошатнулся.

Девушка от страха ухватилась

За мои вихры… Ее колени

Судорожно сжали мои скулы.

Никогда не знал я до сих пор

Большего блаженства…

Но подруги

Подняли отчаянный крик!!

Я глядел и вдруг как бы очнулся.

И вот тут мне стало стыдно так,

Что сгорали уши. Наважденье…

Почему я? Что со мною было?

Я ведь… Никогда я не был хамом.

Два-три взмаха. Я вернулся к яхте

И опять лежу на прове.*

Сольвейг,

Негодуя, двигается к пляжу,

Чуть взлетая на воде, как если б

Двигалась бы на Луне.

У дюны

К ней подходит старичок.

Она

Что-то говорит ему и гневно

Пальчиком показывает яхту.

А за яхтой море. А за морем

Тающий лазурный Чатыр-Даг

Чуть светлее моря. А над ним

Небо чуть светлее Чатыр-Дага.

Девушка натягивает платье,

Девушка, пока еще босая,

Об руку со старичком уходит,

А на тротуаре надевает

Босоножки и, стряхнувши с юбки

Мелкие ракушки да песок,

Удаляется навеки.

Сольвейг!

Погоди… Останься… Может быть,

Я и есть тот самый, о котором

Ты мечтала в девичьих виденьях!

Нет.

Ушла.

Но ты не позабудешь

Этого события, о Сольвейг,

Сольвейг белорусая!

Пройдут

Годы.

Будет у тебя супруг,

Но не позабудешь ты о том,

Как сидела, девственница, в страхе

На крутых плечах морского бога

У подножья Чатыр-Дага.

Сольвейг!

Ты меня не позабудешь, правда?

Я ведь не забуду о тебе…

А женюсь, так только на такой,

Чтобы, как близнец, была похожа

На тебя, любимая.

1922

Илья Львович Сельвинский  учился в Евпаторийском начальном училище, а с 1915 по 1919 г. — в мужской гимназии в Евпатории, которая теперь называется гимназия им. Сельвинского И.Л. 

С 1915 г. начал публиковать свои произведения  в газете «Евпаторийские новости».

На карте Союза – над синей мариной,

Раскинув оба крыла,

Парит земля осанки орлиной,

Подобье морского орла.

Какие же думы несутся навстречу?

Что видит она, птица Крым?

Во все эпохи военною речью

Всегда говорили с ним.

ЮНОСТЬ

Вылетишь утром на воз-дух,

Ветром целуя жен-щин,-

Смех, как ядреный жем-чуг,

Прыгает в зубы, в ноз-дри…

Что бы это тако-е?

Кажется, нет причи-ны:

Небо прилизано чинно,

Море тоже в покое.

Слил аккуратно лужи

Дождик позавчерашний;

Девять часов на башне —

Гусеницы на службу;

А у меня в подъязычьи

Что-то сыплет горохом,

Так что легкие зычно

Лаем взрываются в хохот…

Слушай, брось, да полно!

Но ни черта не сделать:

Смех золотой, спелый,

Сытный такой да полный.

Сколько смешного на свете:

Вот, например, «капуста»…

Надо подумать о грустном,

Только чего бы наметить?

Могут пробраться в погреб

Завтра чумные крысы.

Я тоже буду лысым.

Некогда сгибли обры…

Где-то в Норвегии флагман…

И вдруг опять: «капуста»!

Чертовщина! Как вкусно

Так грохотать диафрагмой!

Смех золотого разли-ва,

Пенистый, отлич-ный.

Тсс… брось: ну разве прилично

Этаким быть счастливым?

1919г

Советская поэзия 1917-1929 годов.

Москва: Советская Россия, 1986.

КАКИМ БЫВАЕТ СЧАСТЬЕ

Хорошо, когда для счастья есть причина:

Будь то выигрыш ли, повышенье чина,

Отомщение, хранящееся в тайне,

Гениальный стихи или свиданье,

В историческом ли подвиге участье,

Под метелями взращенные оливы…

Но

нет

ничего

счастливей

Беспричинного счастья.

1965

Казачья шуточная

Черноглазая казачка

Подковала мне коня,

Серебро с меня спросила,

Труд не дорого ценя.

— Как зовут тебя, молодка?

А молодка говорит:

— Имя ты мое почуешь

Из-под топота копыт.

Я по улице поехал,

По дороге поскакал,

По тропинке между бурых,

Между бурых между скал:

Маша? Зина? Даша? Нина?

Все как будто не она…

«Ка-тя! Ка-тя!» — высекают

Мне подковы скакуна.

С той поры, — хоть шагом еду,

Хоть галопом поскачу,

«Катя! Катя! Катерина!» —

Неотвязно я шепчу.

Что за бестолочь такая?

У меня ж другая есть.

Но уж Катю, будто песню,

Из души, брат, не известь:

Черноокая казачка

Подковала мне коня,

Заодно уж мимоходом

Приковала и меня.

1943

* * *

Не знаю, как кому, а мне

Для счастья нужно очень мало:

Чтоб ты приснилась мне во сне

И рук своих не отнимала,

Чтоб кучевые две гряды,

Рыча, валились в поединок

Или петлял среди травинок

Стакан серебряной воды.

Не знаю, как кому, а мне

Для счастья нужно очень много:

Чтобы у честности в стране

Была широкая дорога,

Чтоб вечной ценностью людской

Слыла душа, а не анкета,

И чтоб народ любил поэта

Не под критической клюкой.

Позови меня, позови меня,

Позови меня, позови меня!

Если вспрыгнет на плечи беда,

Не какая-нибудь, а вот именно

Вековая беда-борода,

Позови меня, позови меня,

Не стыдись ни себя, ни меня —

Просто горе на радость выменяй,

Растопи свой страх у огня!

Позови меня, позови меня,

Позови меня, позови меня,

А не смеешь шепнуть письму,

Назови меня хоть по имени —

Я дыханьем тебя обойму!

Позови меня, позови меня,

Поз-зови меня…

1958


Я это видел!

Можно не слушать народных сказаний,

Не верить газетным столбцам,

Но я это видел. Своими глазами.

Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон — взгорье.

Меж нами

вот этак —

ров.

Из этого рва поднимается горе.

Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами…

Тут надо рычать! Рыдать!

Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,

Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.

Может быть, партизаны?

Нет. Вот лежит лопоухий Колька —

Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор «Веселый».

Весь «Самострой» — сто двадцать дворов

Ближние станции, ближние села —

Все заложников выслали в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.

У каждого жест. Удивительно свой!

Зима в мертвеце заморозила чувство,

С которым смерть принимал живой,

И трупы бредят, грозят, ненавидят…

Как митинг, шумит эта мертвая тишь.

В каком бы их ни свалило виде —

Глазами, оскалом, шеей, плечами

Они пререкаются с палачами,

Они восклицают: «Не победишь!»

Парень. Он совсем налегке.

Грудь распахнута из протеста.

Одна нога в худом сапоге,

Другая сияет лаком протеза.

Легкий снежок валит и валит..

Грудь распахнул молодой инвалид.

Он, видимо, крикнул: «Стреляйте, черти!»

Поперхнулся. Упал. Застыл.

Но часовым над лежбищем смерти

Торчит воткнутый в землю костыль.

И ярость мертвого не застыла:

Она фронтовых окликает из тыла,

Она водрузила костыль, как древко,

И веха ее видна далеко.

Бабка. Эта погибла стоя,

Встала из трупов и так умерла.

Лицо ее, славное и простое,

Черная судорога свела.

Ветер колышет ее отрепье…

В левой орбите застыл сургуч,

Но правое око глубоко в небе

Между разрывами туч.

И в этом упреке Деве Пречистой

Рушенье веры десятков лет:

«Коли на свете живут фашисты,

Стало быть, бога нет».

Рядом истерзанная еврейка.

При ней ребенок. Совсем как во сне.

С какой заботой детская шейка

Повязана маминым серым кашне…

Матери сердцу не изменили:

Идя на расстрел, под пулю идя,

За час, за полчаса до могилы

Мать от простуды спасала дитя.

Но даже и смерть для них не разлука:

Невластны теперь над ними враги —

И рыжая струйка

из детского уха

Стекает

в горсть

материнской

руки.

Как страшно об этом писать. Как жутко.

Но надо. Надо! Пиши!

Фашизму теперь не отделаться шуткой:

Ты вымерил низость фашистской души,

Ты осознал во всей ее фальши

«Сентиментальность» пруссацких грез,

Так пусть же

сквозь их

голубые

вальсы

Торчит материнская эта горсть.

Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,

Ты за руку их поймал — уличи!

Ты видишь, как пулею бронебойной

Дробили нас палачи,

Так загреми же, как Дант, как Овидий,

Пусть зарыдает природа сама,

Если

все это

сам ты

видел

И не сошел с ума.

Но молча стою я над страшной могилой.

Что слова? Истлели слова.

Было время — писал я о милой,

О щелканье соловья.

Казалось бы, что в этой теме такого?

Правда? А между тем

Попробуй найти настоящее слово

Даже для этих тем.

А тут? Да ведь тут же нервы, как луки,

Но строчки… глуше вареных вязиг.

Нет, товарищи: этой муки

Не выразит язык.

Он слишком привычен, поэтому бледен.

Слишком изящен, поэтому скуп,

К неумолимой грамматике сведен

Каждый крик, слетающий с губ.

Здесь нужно бы… Нужно созвать бы вече,

Из всех племен от древка до древка

И взять от каждого все человечье,

Все, прорвавшееся сквозь века, —

Вопли, хрипы, вздохи и стоны,

Эхо нашествий, погромов, резни…

Не это ль

наречье

муки бездонной

Словам искомым сродни?

Но есть у нас и такая речь,

Которая всяких слов горячее:

Врагов осыпает проклятьем картечь.

Глаголом пророков гремят батареи.

Вы слышите трубы на рубежах?

Смятение… Крики… Бледнеют громилы.

Бегут! Но некуда им убежать

От вашей кровавой могилы.

Ослабьте же мышцы. Прикройте веки.

Травою взойдите у этих высот.

Кто вас увидел, отныне навеки

Все ваши раны в душе унесет.

Ров… Поэмой ли скажешь о нем?

Семь тысяч трупов.

Семиты… Славяне…

Да! Об этом нельзя словами.

Огнем! Только огнем!

1942, Керчь

You can leave a response, or trackback from your own site.

Leave a Reply

spam protection *

Welcome to Evpatoria
Яндекс.Метрика Open Directory Project at dmoz.org