«Киммерийская Сивилла»
Посвящается памяти
Александры Михайловны Петровой.

С вознесенных престолов моих плоскогорий
Среди мёртвых болот и глухих лукоморий
Мне видна
Вся туманом и мглой и тоскою повитая
Киммерии печальная область.
Я пасу костяки допотопных чудовищ.
Здесь базальты хранят ореолы и нимбы
Отверделых сияний и оттиски слав,
Шестикрылья распятых в скалах Херувимов
И драконов, затянутых илом, хребты.
‹Максимилиан Волошин, сентябрь 1919›

Вересаев, Волошин, Богаевский в Коктебеле

Александра Михайловна Петрова (1871-1921) сыграла важную роль в развитии поэтического дара Максимилиана Волошина, равно как и живописного творчества художника Константина Фёдоровича Богаевского.  Дружба Богаевского и Максимилиана Волошина возникла из общности понимания ими природы восточного побережья Крыма, упоминаемого в греческих мифах. В Тавриде нашла приют Ифигения, спасенная от гибели богиней Артемидой, о берегах «гостеприимного моря» — Понта Эвксинского (так называли древние греки Чёрное море) — пел Гомер, о крымских степях, по которым с табунами и отарами кочевали скифы, писал Геродот. Удивительная природа крымской земли стала чрезвычайно сильным источником вдохновения для творчества. Богаевский и Волошин жили по соседству, оба были творческими личностями и оба любили Крым.

Александра Михайловна была прекрасно образована, много читала, увлекалась литературой, искусством, музыкой, стремилась быть в курсе литературных течений, выписывала такие журналы, как «Мир искусства», «Новый путь», «Аполлон», «Золотое руно», «Весы».

Александра Михайловна в те годы интересовалась естественнонаучными изданиями и астрономическими произведениями Камиля Фламмариона (Camille Flammarion) известного французского астронома XIX столетия, написавший целый ряд популярных произведений по астрономии. Она вела переписку и общалась с такими деятелями искусства Алексей Константинович Толстой, Н.А.Бердяев, В.И.Иванов, Марина Цветаева, В.Ф.Ходасевич, Илья Эренбург, М.В.Сабашникова, С.Я.Парнок, А.К.Герцык и другие. Разговоры в основном были о книгах.

«Вся принадлежит людям, книгам, картинам», — замечала Марина Цветаева о Петровой.

Отец Александры Михаил Митрофанович Петров служил полковником пограничной стражи, был сторожилом побережий восточного Крыма. Он был мастер разносторонний и талантливый, ставил любительские спектакли, превосходно играл, декламировал, был хорошим художником, имел слесарную мастерскую, где изобретал летательный аппарат, строил крылья, сам придумал велосипед. Михаил Петров был маленьким феодосийским Леонардо да Винчи – и наружностью, и общественным положением, и широтой, и разнообразием интересов.

Волошин и А. М. Петрова Феодосия, 1897

Волошин семнадцатилетним юношей квартировал в доме Петровых в Феодосии с осени 1894 по весну 1896 года, в последующие годы не однажды у них останавливался, приезжая в Феодосию из Коктебеля, Парижа или Санкт-Петербурга. Вот, что Волошин вспоминает о первых годах знакомства с Александрой Михайловной:

«Ещё в тот год, когда мы с Пешковским не жили у Петровых, мы привыкли встречать, подходя к гимназии на Итальянской, барышню, всегда в один и тот же час, с очень серьезным, озабоченным и суровым лицом. Сразу было видно, что она спешит по делу к определенному сроку. У нее был тип Афины Паллады: опущенный спереди лоб, правильные черты продолговатого лица, на котором угадывался шлем, темные волосы, серьезные губы. Мы знали, что это Александра Михайловна Петрова, учительница Александровского училища, и что она спешит на свои уроки. Наружность располагала и обещала серьезные и интересные беседы. И это было немалой приманкой для меня при выборе квартиры».

Александра Михайловна оказалась верным спутником Волошина во всех его духовных исканиях. Она прошла и спиритизм, и теософию, и истое православие, и христианскую мистику, и антропософию, но осталась верна православию. Максимилиан Александрович вспоминал:

«от тех времен осталось очень яркое общее романтическое настроение. Шутка и поэзия. Бетховен, которого она любила играть, Гейне, Себастиан Бах, Пиранези. Эти беседы, часто с восклицательными знаками, находили себе подтверждение в обстановке комнаты Александры Михайловны. Помню над её письменным столом большое распятие, слабо светившееся по ночам. Портреты Байрона, Бетховена, Гетте».

От первого года жизни в доме Петровых у Волошина остались в памяти весенние прогулки с Александрой Михайловной на горы. Она, очень любившая эти опустошённые холмы, уже тогда посвятила будущего художника в трагический смысл Киммерийского пейзажа. Такие прогулки были истинным прологом развития Волошина в искусстве.

Сама Александра Михайловна занималась живописью, но больше внимания уделяла прикладному искусству, делала копии татарских вышивок, а позже специально собирала татарский орнамент. Результатом ее пятнадцатилетней работы явилось большое и ценное собрание, насчитывающее 7 сотен листов зарисовок, которые она делала как в деревнях Старо-Крымского района у татар, так и в имениях её друзей и знакомых коллекционеров.
Многие годы Александра Михайловна пыталась пристроить свои ценные во всех отношениях зарисовки в какой-нибудь музей, но безуспешно.

«Не выходя из дому, не видя ни учителя, ни школы, мы, бедняжки – девушки, только это имеем в руках», — гласит надпись на одном из вышитых татарских полотенец.

К рукоделию-вышивке стоит присмотреться. Они лучшая повесть о веках затворнической жизни восточной женщины и о том, как её творческая фантазия, чем теснее ей были поставлены пределы, тем совершеннее и изобилие вливалась в это доступное ей русло.
Безвременная кончина Александры Михайловны не позволила ей довести работу до конечной цели – издания альбома татарских вышивок.

Богаевский Феодосия

Будучи человеком одаренным, Александра Михайловна писала:

«Мне всегда жалко, если интересные и значительные люди могут встретиться и почему-либо пройдут мимо друг друга».

Но со временем сама стала центром притяжения всех творческих людей маленького города. Её дом в Феодосии был для многих перевалочной базой из Феодосии в Коктебель и Судак. В своей шуточной поэме «Киммерия», посвященной Волошину, Александра Петрова называет себя пифией и о своём доме пишет:

У пифии Максимильян расположил походный стан:
Невиданных два-три костюма,
Стихов нечитанных волюмы,
С крючком огромный альпеншток,
Полынный, с ленточкой, венок,
Значок какого-то массона –
И кто его там разберёт,
Чего с собой он навезёт.
Но только стало очень стильно
У пифии в её коптильне.
Сюда и соло, и гурьбой
Спешат жрецы на праздник свой,
Чтоб двинуть сразу всю ватагу
К Великому Жрецу и Магу,
И там под сенью мастерской,
Засесть на целый день-деньской…

Большой интерес представляют также письма Волошина к Александре Петровой. Внимание к ним объясняется тем, что Александра Михайловна была не только самым давним, но и самым задушевным другом Волошина. Их переписка продолжалась с 1895 по 1921 год (173 письма Максимилиана Александровича).

«Она оказалась моим очень верным спутником во всевозможных путях и перепутьях моих духовных исканий», — написал впоследствии Волошин.

С Петровой поэт делился такими сторонами своей духовной жизни, о которых предпочитал не писать даже матери. Все выдающиеся люди открывали в Александре Михайловне яркую самобытную личность.

«Ваше присутствие в Феодосии это служение. Ведь вы одно из тех волокон, через которые всё великое прошлое великой земли передаётся неизвестному будущему. Вы органически связаны со всей тканью жизни Киммерийской (не хочется говорить феодосийской), и искать дела случайного и саморастворенного в чужих областях Вам нельзя» (из письма М.А.Волошина от 11 (24) ноября 1908 года из Парижа).

В духовном общении с Александрой Петровой Максимилиан Волошин прошёл путь творческого роста и сформировался как поэт, художник и мыслитель. Крайне важным для поэта было мнение Петровой о его творчестве, она фактически являлась зеркалом, которого ему не хватало в литературной критике. В отзывах Петровой Волошин находил то понимание, которого напрасно ждал от других людей:

«Милая Александра Михайловна!
Каждый раз, когда я получаю ваши письма, я испытываю очень глубокое впечатление. Ведь действительно: существуют во всем мире только два человека, которые присутствовали при первых слабых побегах моего духовного мира — Вы и Пешковский, и вы оба можете понять каждый шаг, каждую новую ступень, в то время как для всякого другого, сделайся он наиближайшим моим другом, я буду только величиной со многими неизвестными. Когда я получаю Ваши или его письма, меня каждый раз вновь озаряет мысль, что об «этом» и «так» говорить я могу только с вами и больше никогда и ни с кем» (из письма от 12 февраля 1901 года, г. Ташкент).

«…но минуты уныния и упадка духа всё же у меня очень редки. И я всегда вспоминаю в эти минуты Вас, милая Александра Михайловна, и то, что Вы в меня верите, и что у меня есть, куда вернуться, чтобы найти самого себя неизменным» (29 ноября 1909 года, г. Петербург).

«…Я теперь приеду иным, чем в прошлом году, и более близким Вам, Александра Михайловна». — пишет он в письме из Парижа.