Колесников Михаил Анатольевич — специалист по античной истории и археологии.
«Греческая колонизация Средиземноморья…»

Особенности аттическо-ионийской колонизации.

Из приведенных примеров можно сделать вывод, что по крайней мере два набора правил коллективного поведения, проявившихся в эпоху ионийских миграций, можно рассматривать как универсальные поведенческие стереотипы, которые просуществовали в почти неизменном виде до последних лет эпохи Великой греческой колонизации.

1. В практике освоения новых мест ионийцами из Аттики обращает на себя внимание явное преобладание грубых силовых приемов «ионийской модели колонизации». Следует признать, что именно ионийские переселенцы в Малую Азию впервые ввели в набор стандартных колонизационных приемов тактику сгона с земли местного варварского населения, ограбление местных жителей и насильственную экспроприацию их женщин (пожалуй, наиболее ценного объекта грабительского присвоения в условиях выселения, поскольку с ним была связана возможность непосредственного воспроизводства самих колонистов).

2. Межобщинные территориальные объединения были вполне обычным явлением для материковой Греции ранней архаической эпохи, но созданная аттическими переселенцами Лига ионийских городов Малой Азии имела некоторые специфические черты, которые могли возникнуть только в колониях. Она не имела ни своих властных органов, ни устава, ни сколько-нибудь четко оговоренных прав и обязанностей её членов, но как минимум два правила в ней соблюдались на практике неукоснительно.

Во-первых, она была формой консолидации ионийских греков перед лицом противостоящего им местного населения, в основном карийцев и лидийцев. Тех, кто этого не понимал или не желал с этим считаться, Лига ионийских городов наказывала, причем наказание могло принимать крайние формы, как, например, в случае с Самосом, община которого поддержала карийцев в их конфликте с Приеной и за это была изгнана с острова.

Во-вторых, Лига ионийских городов по характеру еёконсолидации являлась образованием безусловно этническим: не-ионийцы в неё не входили и не имели права входить, поэтому принятые в её рамках нормы поведения и правила взаимоотношений не распространялись на соседние карийские и эолийские общины. Кодификация этих норм не была особенно нужна, поскольку все всплески агрессивности ионийских общин находили привычный выход во внешней агрессии (отторжение части хоры у Магнесии, захват Смирны, разрушение Мелии и т.п.).

Указанные характерные черты аттического миграционного поведения были частично унаследованы Милетом  (др.-греч. Μίλητος) — древнегреческим городом в Карии на западном побережье Малой Азиии, впоследствии проявились в истории основания некоторых милетских колоний. К числу таких «характерных черт» можно отнести территориальные межполисные объединения, создаваемые именно как антиварварские коалиции: Синопа и её колонии, а также Пантикапей и соседние с ним ионийские города в эпоху Археанактидов. (Возможно, к примерам полностью искусственной и потому неудавшейся попытки создать такое же объединение с центром в Милете следует отнести и Кардию на Фракийском Херсонесе).

Это также практика силового захвата мест для выведения колоний, которую традиция приписывала Синопе и Пантикапею.

В современной литературе эти формы колонизационного поведения обычно воспринимаются как некие «аберрации», в целом не свойственные милетско-ионийской модели переселений, и потому их стараются объяснить влиянием неких экстраординарных внешнеполитических условий. Но «внешние условия» не могли сами создавать традиционные модели поведения, — они могли лишь влиять на их внешние формы. Такое влияние действительно имело место: например, синопское объединение колоний было территориально разобщенным и управлялось властными органами гражданской общины Синопы при помощи высылаемых в колонии должностных лиц, тогда как боспорская симмахия, напротив, представляла некую компактную агломерацию,  в которой власть принадлежала особой династии, сложившейся, как полагают, на основе чрезвычайных полномочий, делегированных общинами какому-то лицу, выполнявшему функции стратега-автократора (Шелов-Коведяев 1985:76). Однако сама идея антиварварской территориальной симмахии могла быть взята только из метрополии, поскольку ей больше неоткуда было взяться.

Другой традиционной формой милетской колонизационной практики можно считать греко-варварские симбиотические образования, в которых греческая сторона получала территорию для заселения на условиях выполнения каких-то функций военного или торгового характера в некой государственной структуре, которая этой территорией владела. К колониям, практикующим такой вид симбиозов, возможно, относились Кизик и Абидос; позднее на этот же путь встала Ольвия, Тира и Никоний.

Третий тип греко-варварских взаимоотношений есть именно тот, который в литературе принято считать «типичным» для всех колоний Милета. Здесь он представлен двумя наиболее известными торговыми поселениями Понта — Аполлонией Понтийской и Истрией (возможно, к той же категории относились и греческие колонии Колхиды — Фасис, Диоскуриада и Гюенос).

Пантикапей, Фанагория и другие древнегреческие колонии, VIII-III века до н.э.

Пантикапей.

Традиция безоговорочно относит Пантикапей к милетским колониям (PIin.NH.IV, 18; Strab.VII,4,4; Amm.Marc.XXII,8), но сильно расходится в вопросе об обстоятельствах выведения колонии. Афиней (XII,26), ссылаясь на Эфора, сообщает, что землю для колонии милетяне отняли у местных скифов.

Стефан Византийский приводит противоположную версию — о получении ими этой земли в дар от скифского царя Агаэта (однако это место в рукописи Стефана испорчено. — См.: Блаватский 1954:7; Ivancik 1991:26-27). Ни одна из двух версий не подтверждаются археологически, поскольку между самыми ранними греческими и самыми поздними негреческими находками на территории Пантикапея имеется хронологический разрыв в несколько десятилетий (Шелов-Коведяев 1985:52).

Греко-варварские взаимоотношения на Боепоре в VI- нач. V вв.до н.э. рассматриваются в гипотезе Ю.Г.Виноградова, согласно которой в греческие города в прибрежных районах Западного и Северного Причерноморья подверглись сильному военно-политическому натиску скифов, и реакцией боспорских колоний на экспансию скифов явилось их объединение в военно-религиозный союз, возглавляемый династией Археанактидов (см.: Vinogradov 1980:64 etc; Шелов-Коведяев 1985:65-78). Реконструкция возникшей в тот период общей системы укреплений в районе Тиритакского вала позволила установить, что в этот союз на первых порах входили Пантикапей, Мирмекий и Тиритака (Толстиков 1984:38-48).

Во второй половине V века военно-религиозный союз, вероятно, послужил естественной основой для утверждения и упрочения многолетней тиранической формы правления на Боспоре.

Херсонес.

Согласно сообщению Пс.-Скимна (822-827), Херсонес был основан как смешанная колония выходцами из Гераклеи Понтийской и Делоса. Участие Делоса было, судя по имеющимся данным, чисто номинальным. Датировка этого события рассматривается в рамках двух взаимоисключающих гипотез — Г. Шнйдервирта — А.И. Тюменева (422/ 21 г.) и Ю.Г. Виноградова-М.И. Золотарева (528 г.) (см.: Тюменев 1938; Виноградов, Золотарев 1999).

Обе гипотезы сходятся только в одном, но очень важном для нас пункте: в них признается, что Херсонес был основан в результате политической борьбы в Гераклее, вслед за чем последовало изгнание сторонников проигравшей борьбу партии демократов  — «демагогов». Следовательно, взаимоотношения этой колонии с её главной метрополией на раннем этапе существования Херсонеса вряд ли могло быть мирным [-3] (Зедгенидзе 1979:90).

Однако со своей пра-метрополией, Мегарами Нисейским, Херсонес, возможно, имел более тесные связи, если верить сообщению Плиния Старшего (NH.IV,85) о том, что вначале колония называлась «Мегарикой» [2?] («Megarice» или «Megaricae», в разных кодексах. Впрочем, существует мнение, что слово «Мегарика» было лишь эпитетом раннего Херсонеса, но не его именем. (См.: Brandis 1895:2265).

О характере взаимоотношений колонистов с окрестными «варварами» можно судить только с рубежа V-IV вв., когда прекратили существование первые таврские поселения в округе Херсонеса и началось последовательное вытеснение местных жителей с территории Гераклейского полуострова (Щеглов 1981).

Существует ещё одна, более ранняя и по содержанию совершенно противоположная гипотеза Г.Д.Белова о мирном симбиозе в раннем Херсонесе двух общин — греческой и таврской (см.: Белов 1981), но в современной литературе она обычно не упоминается.

Монета из Гераклеи понтийской, 352—345 гг. до н. э.

Гераклея Понтийская была колонией мегарян (Xen.,Anab.,VI,2,l; Paus., V, 26, 7; Pomp.Mela, I, 19; Arrian, 18), но выведена была при участии выходцев из Беотии, возможно, аргивян, а также каких-то выходцев из Фессалии (Diod. XIV, 31,3; Pomp.Mela, I, 19). Согласно Пс.-Скимну (972-975), это произошло в год покорения персами Мидии, т.е. ок. 550 г.

Историк-эпитомат II века н.э., Юстин (XVI, 3), сообщает, что выходцы из Беотии, которые приняли участие в основании Гераклеи, перебрались сюда спасаясь от военных набегов соседних фокидян и разразившейся в области эпидемии какой-то болезни. Он же добавляет, что вначале взаимоотношения гераклеотов с окрестными варварами были мирными, но этот мир был нарушен самими греками, которые впоследствии вели «множество войн против соседей», под которыми, очевидно, следует понимать соседних мариандинов.

В античной традиции о Гераклее Понтийской сохранилось довольно много упоминаний, пожалуй, даже слишком много для одной периферийной колонии, но почти весь интерес древних авторов был сосредоточен только на одном пункте — взаимоотношениях гераклеотов с мариандинами, зависимое положение которых самими древними определялось как разновидность «коллективного рабства» и сравнивалось с положением илотов в Лакедемоне, пенестов в Фессалии и кларотов на Крите (Isocr.,Panath.XIII,177-181; Xen.,Anab.VI,4,6; Plat.,Leg.IV,776; Arist.Pol.II,6-7, Strab. XII,3,4; Pollux,III,83; Athen.VI,265. См.: Нейхардт 1968:138-146; Burstein 1976:6-11,26-27).

Страбон же почему-то считал Гераклею милетской колонией и покорение мариандинов ставил в заслугу милетянам (Strab.XII,3,4), однако лишь немногие историки рискуют принимать его свидетельство на веру и учитывать в своих реконструкциях ранней истории Гераклеи Понтийской (напр.: Сапрыкин 1986; ср.: Burstein 1976:6-11,26-27).

Аристотель (V, 5,3-4) оставил одно сообщение о стасисс в ранней Гераклее, одним из последствий которого явился уход из неё какой-то части населения, обобщенно названого «знатными лицами» [-3] (Виноградов, Золотарев 1998).

О ранних взаимоотношениях Гераклеи с её метрополией, Мегарами Нисейскими, традиция никаких сведений не сохранила. Также ничего не известно ни о её связях с Милетом, ни о каких-либо её контактах с городами Беотийской Лиги.

Особенности мегарского колонизационного потока.

 В архаический период (VIII–VI века до н. э.) Мегары Нисейские, расположенные на Коринфском перешейке, в юго-западной части Саронического залива, гавани Нисеи, были крупным торгово-ремесленным центром и активно участвовали в колонизации.
В практике выселений практически всех колоний мегарского потока присутствует одна странность. Будучи сформулированной в виде прямого вопроса, она выглядит несколько курьезно, но такова её точная формулировка: «кто кого основал?».

Ясно, что матерью всех мегарских колоний были Мегары Нисейские, но на этом ясность заканчивается, поскольку уже древняя традиция не могла отличить дочерние колонии Мегар от её внучатых колоний. Степень достоверности этих противоречащих друг другу свидетельств различна, но их довольно много:

а) при выведении Селинунта из Мегар Гиблейских ойкистом колонии был некто Памилл, прибывший из Мегар Нисейских;

б) жителей гераклейской колонии, Каллатиса, Овидий называл «мегарянами»;

в) другая колония Гераклеи, Херсонес Таврический, первоначально называлась «Метрикой»;

г) Мессембрию разные авторы называют колонией Мегар, совместной колонией Мегар и Калхедона, а также совместной колонией Мегар и Византия;

д) Астак одними авторами назван колонией Мегар Нисейских; другими авторами он назван колонией Калхедона, тогда как третьи авторы датируют Калхедон более поздним временем, чем Астак, и таким образом колония оказывается старше своей метрополии.

В результате у многих современных исследователей сложилось впечатление, что применительно к районам Пропонтиды и Понта традиция использовала этникон «мегарский» в собирательном смысле — только для того, чтобы подчеркнуть, что колония «не милетская» (см.: Loukopoulou 1989:51). В рамках традиции такое обобщение могло иметь смысл лишь в том случае, если общины внутри мегарского потока были связаны между собой такой системой взаимоотношений, по которой действительно не имело особого смысла выяснять с излишней доскональностью, от какой из общин произошла та или иная колония.

Можно предположить, что сама практика выведения мегарских колоний включала в себя отношение к актам переселения, как к событиям совершенно особого сорта, так или иначе затрагивающим интересы «всех» поселений, связанных общим происхождением и имеющих прародиной Нисейские Мегары.

Видимо, полисная автаркия, являвшаяся в глазах греков основным предметом гордости и служившая постоянным поводом для беспокойства, ценилась мегарянами не так высоко, и они могли допускать внутри своего миграционного потока более свободные перемещения групп населения из колонии в колонию, при сохранении общего отношении к своей основной метрополии, Мегарам Нисейским, как к своеобразному «координационному центру» этого процесса. Эту особенность во взаимоотношениях мегарских поселений некогда подметил немецкий историк К.Ханелл, сделавший из этого вывод о том, что колонизационное освоение мегарянами Пропонтиды и Понта носило «централизованный» характер и направлялось из Мегар. Впрочем, К.Ханнел распространял свой вывод и на милетские колонии, поскольку древние авторы и к их населению часто прилагали обобщенный этноним «милетяне». (См.: Hanell 1934:135-136).

В таких условиях мегарские колонии не только могли, но и в некоторых случаях «должны» были иметь по нескольку метрополий и несколько дат основания, и в расхождениях источников нет ничего странного.

Другой отличительной чертой мегарской колонизационной практики была форма взаимоотношений с местным населением в местах выведения колоний. Обычно в пример приводят только Гераклею Понтийскую и ее господство над окрестными мариандинами, но подобные формы взаимоотношений, правда, в менее заметных формах, имели место и в других мегарских колониях:

а) Афиней (VI,271), ссылаясь на историка Филарха, утверждал, что «византийцы так же властвовали (δεσπόσαν ) над вифинцами, как лакедемоняне над илотами».

б) Судя по одному сообщению Плиния Старшего, фракийское поселение Кербатис, расположенное в районе Каллатиса было точно так же обращено в зависимость греками вскоре после их переселения.

в) Следы явно принудительного перемещения варварских поселений в районе Херсонеса Таврического во 2-й пол. IV в.до н.э. приводят исследователей к выводу об установлении на территории Гераклейского полуострова нового типа социально-экономических отношений, близких к илотийной зависимости.

Если подобные формы зависимости действительно являлись составной частью мегарской хозяйственно-культурной традиции, то из этого следуют два вывода.

1. Наличием такой традиции поведения можно объяснить то упорство, с которым мегарские колонисты пытались внедриться в густо заселенные и явно негостеприимные районы колонизации, где им постоянно приходилось преодолевать сильное сопротивление местного населения (Мегары Гиблеи, Астак, Византии, Херсонес, возможно — Мессембрия).

Некогда крымский историк А.Р. Никифоров выдвинул (в устной форме) несколько неожиданную, но снимающую многие противоречия гипотезу о том, что все отмеченные традицией колонизационные трудности мегарян были, в сущности, ожидаемыми, поскольку мегарские переселенцы сами искали места с таким населением, которое было бы пригодно для будущей его эксплуатации. Мегарян не прельщали никакие, пусть даже совершенно райские участки побережья, если для их хозяйственного освоения требовалось самим создавать всю природно-хозяйственную инфраструктуру, — вместо этого они предпочитали найти и подчинить население, уже освоившее местные природно-хозяйственные ресурсы.

2. Если это предположение верно, то поиск возможных корней этой традиции вновь возвращает нас к преданию о насильственном характере образования самой мегарской общины, произошедшем в результате завоевания Мегариды дорийцами из Коринфиды и Пелопоннесса (Пальцева 1999: 16-19). Специфика происходившей при этом ассимиляции местного ионийского населения заключалась не только и не столько в том, что она сопровождалась пересадкой на новую этнокультурную почву племенных дорийских институтов, сколько в том, что эта пересадка осуществлялась «силой».

Возможно, именно это обстоятельство и следует рассматривать как объяснение тому, что спустя несколько веков в позднейших мегарских колониях вдруг стали возрождаться такие сугубо дорийские формы внеэкономической эксплуатации, каких не было и в самом Коринфе, хотя, если верить традиции, именно коринфская община несла ответственность за «доризацию» Мегариды (так, например, считает Л.А.Пальцева 1999:272). Несомненным представляется тот факт, что субэтническая модель коллективного поведения мегарян сложилась именно тогда, и что эта модель явилась реакцией на этнополитические условия, порожденные завоеванием. Не будет большим упрощением сказать, что на протяжении всей дальнейшей истории мегарян, как в метрополии, так и в колониях, они реагировали на все виды внешних воздействий так, как если бы это было само это воздействие, плюс некое обрушившееся на них завоевание, и в ответных своих действиях они всякий раз как будто делали поправку на этот фантом, унаследованный ими из далекого прошлого.

В одном отношении мегарянам просто не повезло: их традиционные стереотипы поведения оказались слишком уж архаичными и слишком глубоко уходили корнями в пласты родовой психологии. Эти традиции плохо согласовывались с новыми условиями VIII-VI веков и порой требовали от своих хозяев невозможного — и те слепо повиновались им, всякий раз балансируя на краю гибели и диссипации, сокрушая преграды там, где давно отступились бы колонисты любого другого потока.

Перс Мегабаз был не так уж не прав, называя мегарских колонистов «слепцами», — во многих случаях их поведение действительно напоминало метания слепца, ищущего выход из горящего здания. Как бы мегарские колонисты сами не желали ценить полисную автаркию и относиться к ней «как все эллины», она зачастую оказывалась для них непозволительной роскошью.

Автаркия мегарских полисов, конечно, существовала, но она постоянно и нарушалась требованием блюсти мёртвые традиции кровного родства в отношениях между общинами, что часто придавало межполисным конфликтам вид семейных ссор и разбирательств, причем эта окраска во взаимоотношениях потомков мегарян сохранилась вплоть до очень позднего времени. Например, в конце второй четверти III века до н.э., когда возникла вражда между родственными Византием и Каллатисом, оба полиса обратились за помощью к родственной Гераклее, и та не только отказалась участвовать в конфликте, но выслала к обеим сторонам посредников с целью их взаимного примирения (Мемнон XXI,1 = ВДИ,1951,1).

Колонии Теоса (греч. Τέως Τήιος)

Гермонасса. Источники называют Гермонассу боспорской колонией Теоса (Ps.-Scymn.886-888; Ps.-Arr.47, Arr., Bithyn.55(60M) — Eusth.549), но митрополит Евстафий добавляет к этому ещё и версию Арриана, согласно которой ойкистом колонии был некий Семандр из Митилены, а сама она была названа «Гермонассой» уже после его смерти, по имени вдовы, унаследовавшей полномочия ойкиста. С.А. Жебелев в одной из своих работ (1953:67) доказал, что приведенная версия Арриана в той его части, которая должна была объяснить происхождение названия колонии, представляет собой не более чем вариант народной этимологии, основанной на созвучиях некоторых имен и топонимов, а В.П. Яйленко (1982:270-272) впоследствии сделал из этого вывод, что единственное непротиворечивое объяснение указанному расхождению источников может заключаться в том, что Гермонасса просто была основана совместно двумя группами колонистов — из Теоса и Лесбоса [2].

Фанагория. Колония Теоса на азиатском берегу Боспора (Ps.-Scymn.886-888; Ps.-Arr.47, Arr., Bithyn.55(60M) = Eusth.549). Ранняя история колонии неизвестна; реконструкции её ранних взаимоотношений с соседями носят спорный характер (обзор см.: Шелов-Коведяев 1985).

Античная Фанагория.

Какие традиции принесли теосцы в Фанагорию.

История изучения Фанагории насчитывает более 200 лет.