15 апреля 1886 года родился Николай Гумилёв.
Гумилёв вошёл в историю отечественной культуры как поэт и создатель нового литературного течения «акмеизм» (греч. άκμη — «высшая степень, вершина, цветение, цветущая пора») — литературное течение в русской поэзии 1910-х годов, сменившее символизм в литературе Серебряного века. Также Николай Степанович известен как проницательный художественный критик, переводчик, драматург и африканист.

На Чёрной речке в Санкт-Петербурге 5 декабря 1909 года состоялась последняя известная дуэль поэтов серебряного века — стреляли друг в друга 23-летний Николай Гумилев и 32-летний Максимилиан Волошин. Дуэль поэтов состоялась на том же месте, где 72 годами ранее в смертельном поединке сошлись Александр Пушкин и Жорж Дантес.
Инициатором дуэли стал Николай Гумилев, которому Волошин отвесил пощечину за неприличное высказывание о поэтессе Елизавете Дмитриевой, более известной под литературным псевдонимом-мистификацией Черубена де Габриак.
Дуэль поэтов окончилась бескровно, Гумилев промахнулся или специально выстрелил мимо цели, а пистолет Волошина дважды дал осечку.

Любовный треугольник

Поэтесса Елизавета Дмитриева познакомилась с Гумилевым в парижской мастерской Себастьяна Гуревича в 1907 году во время непродолжительного обучения в Сорбонне. Чуть позже молодые поэты встретились вновь в Санкт-Петербурге, на Таврической №25, на «Башне» Вячеслава Иванова, где традиционно собиралась столичная богема и Гумилев был частым гостем после возвращения из Европы. Между молодыми людьми завязался роман.

«Это была молодая звонкая страсть.
«Не смущаясь и не кроясь я смотрю в глаза людей,
я нашел себе подругу из породы лебедей», – писал Николай Степанович на альбоме, подаренном мне.

«Мы стали часто встречаться, все дни мы были вместе и друг для друга. Писали стихи, ездили на «Башню» и возвращались на рассвете по просыпающемуся розовому городу. Много раз просил меняНиколай Степанович выйти за него замуж, никогда не соглашалась я на это; в это время я была невестой другого», — признавалась поэтесса годы спустя.

Николай Гумилев тщетно делал предложение руки и сердца Елизавете Дмитриевой, однако она предпочла Максимилиана Волошина, коллегу по редакции журнала «Аполлон». Так образовался любовный треугольник. Поэтесса считала своего ровесника Николая Гумилева — «мальчиком» и «цветением весны», а вечно патлатый, часто разгуливавший в одной тоге на голое тело Максимилиан Волошин был «самой большой любовью её жизни». В 1909 году Крыму гостил и Николай Гумилев, однако Елизавета Дмитриева уже не желала общения с ним и попросила бывшего спутника уехать из Коктебеля.

Весной 1910 года после нескольких отказов Анна Ахматова согласилась стать женой Николая Гумилева, но семейная жизнь не продлилась долго, в 1914 году они расстались.

Хочешь знать, как все это было? —
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
«Это все… Ах нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Ещё тогда!»
-«Да».
1911 г. Анна Ахматова

Знаменитую дачу в Коктебеле на берегу моря Волошин строил с 1903 по 1913 годы. Здесь перебывали все — Мандельштам, Николай Гумилев, Грин, Булгаков, Цветаева, Чуковский, Алексей Толстой и многие другие.

Летом 1909 года в доме Волошина в Коктебеле возлюбленные придумали литературную мистификацию для Елизаветы Дмитриевой, звучный псевдоним и образ испанской красавицы-католички.

Очарованные Черубеной де Габриак

Осенью 1909 года в журнал «Аполлон» пришло загадочное письмо в конверте лилового цвета, на мелко исписанных листках в траурной рамке были стихи, а вместо подписи стояла буква «Ч». От листков письма пахло духами, а в конверт были вложены засушенные цветы. Стихи были талантливые и произвели впечатление на редакцию журнала, но ещё большее впечатление произвела приславшая их таинственная незнакомка Черубина де Габриак, её стихи были немедленно опубликованы на страницах «Аполлона», а она объявлена поэтессой будущего.

Редакция журнала «Аполлон» ждала телефонных звонков Черубины де Габриак, однако звонила она редко, говорила, что ей 18 лет, она испанка, получила строгое воспитание в монастыре и живёт под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, её исповедника. Таинственной поэтессой-испанкой были увлечены многие поэты, их воображение дополняло портрет незнакомки — бледное лицо, ярко очерченные губы, бронзовые кудри. Николай Гумилев пытался назначить свидание загадочной незнакомке.

Однако на деле мистификация задумывалась как месть редакции журнала  «Аполлон», которые не жаловали стихи Волошина, отмечается в книге Ольги Черненьковой «Воин и дева: мир Николая Гумилева и Анны Ахматовой». Эта мистификация, направленная на редактора журнала «Аполлон» Сергея Маковского, метила прежде всего в Гумилева, стихи которого часто публиковались в журнале. Сергей Маковский опубликовал в журнале «Аполлон» подборку стихов загадочной поэтессы и статью Волошина «Гороскоп Черубины де Габриак». Волошин в этой истории мистификации был не соперником Гумилева в любви, а прежде всего идейным врагом.

Разоблачение обернулось для Черубины де Габриак тяжелейшим творческим кризисом. Почувствовавший себя обманутым и униженным Гумилев позволил себе нелестно о высказаться о Дмитриевой, как совершенно бездарной поэтессе, но весьма привлекательной даме. Волошин решил постоять за честь Елизаветы Дмитриевой, встретил Гумилева в театре и отвесил ему звонкую пощечину. Результатом явился вызов на дуэль.

Классический дуэльный гарнитур середины XIX века

Пистолеты пушкинской эпохи

Один из ее участников, будущий «красный граф» Алексей Константинович Толстой, которого Волошин попросил стать его секундантом, отрицал факт порочащего высказывания Гумилева о Дмитриевой.

«Я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, — в произнесении им некоторых неосторожных слов — было ложно, слов этих он не произносил и произнести не мог.»

В Мариинском театре, наверху, в огромной, как площадь, мастерской Головина, в половине одиннадцатого, когда под колосниками, в черной пропасти сцены, раздавались звуки «Орфея», произошла тяжелая сцена в двух шагах от меня: поэт В., бросившись к Гумилеву, оскорбил его. К ним подбежали Анненский, Головин, В. Иванов. Но Гумилев, прямой, весь напряженный, заложив руки за спину и стиснув их, уже овладел собою. Здесь же он вызвал В. на дуэль», — рассказывал Толстой.

А вот как вспоминал драматичный момент сам Максимилиан Волошин:

«В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к «Орфею». Все были уже в сборе.

Гумилев стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел «Заклинание цветов». Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошёл к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И. Ф. Анненского, который говорил: «Достоевский прав. Звук пощечины — действительно мокрый».

Гумилев отшатнулся от меня и сказал: «Ты мне за это ответишь» (мы с ним не были на «ты»). Мне хотелось сказать: «Николай Степанович, это не брудершафт». Но я тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: «Вы поняли?» (за что?) Он ответил: «Понял».

На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Чёрной Речки, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то во всяком случае современной ему».

«На нём был цилиндр и сюртук»

Первым секундантом Максимилиана Волошина стал Алексей Толстой,  вторым секундантом согласился выступить художник Александр Шервашидзе. Секундантами Николая Гумилева стали Кузмин и шахматист Евгений Зноско-Боровский. Приведём выдержку из воспоминаний Алексея Толстого — секунданта Волошина, прекрасно описавшего атмосферу событий:

«Весь следующий день между секундантами шли отчаянные переговоры. Гумилев предъявил требование стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. Он не шутил. Для него, конечно, изо всей этой путаницы, мистификации и лжи не было иного выхода, кроме смерти.

С большим трудом, под утро, секундантам В., — князя Шервашидзе и мне удалось уговорить секундантов Гумилева — Зноско-Боровского и М. Кузмина — стреляться на пятнадцати шагах. Но надо было уломать Гумилева. На это был потрачен ещё день. Наконец, на рассвете третьего дня, наш автомобиль выехал за город по направлению к Новой Деревне. Дул мокрый морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За городом мы нагнали автомобиль противников, застрявший в снегу. Мы позвали дворников с лопатами и все, общими усилиями, выставили машину из сугроба. Гумилев, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой, стоя в стороне.

Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилев, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей. Гумилеву я понёс пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, чёрным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нём был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег.

Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, — взял пистолет, и тогда я только заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив ноги, без шапки.

Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: «Я приехал драться, а не мириться».

Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: раз, два… (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов)… — три! — крикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством: «Я требую, чтобы этот господин стрелял». В. проговорил в волнении: «У меня была осечка». — «Пускай он стреляет во второй раз, — крикнул опять Гумилев, — я требую этого…»

В. поднял пистолет, и я слышал, как щёлкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожавшей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилёв продолжал неподвижно стоять: «Я требую третьего выстрела», — упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул её через руку и пошёл к автомобилям».

Позднее Максимилиан Волошин, за давностью лет перепутавший время года, так отмечал это событие:

«Была мокрая, грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять ещё раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались».

Николай Гумилёв не общался и даже не здоровался с Максимилианом Волошиным. Их примирение произошло только в июне 1921 года.

Судьба главных действующих лиц сложилась по-разному. В августе 1921 года под Петроградом чекисты расстреляли Николая Гумилева, как офицера белогвардейской армии.

«Знаю, что, стоя у стены, он не подарил палачам даже взгляда смятения и страха. Мечтатель, романтик, патриот, суровый учитель, поэт… Хмурая тень его, негодуя, отлетела от обезображенной, окровавленной, страстно любимой им Родины…» — писал позже Алексей Толстой.

Портрет Максимилиана Волошина работы В.П. Андерса.

Максимилиан Волошин скончался в 1932 году после второго инсульта в Коктебеле, а Алексей Толстой после возвращения из эмиграции на удивление органично прижился в Советском Союзе, вошёл в круг друзей Иосифа Сталина и дожил до 1945 года.